Ресторатором она стала год назад, в марте 2009 года. До этого на протяжении 10 лет занимала позицию директора по маркетингу в компаниях «Русский продукт», Ralf Ringer, «Объединенные кондитеры». Свой уход из большого бизнеса объясняет тем, что страшно захотелось что-то делать своими руками, избавившись от нелепой бюрократии, организационной негибкости, устаревших стандартов и разгребания чужих ошибок. «Я хочу приносить людям радость, перестать продавать им воздух», — улыбается Татулова. Когда Анастасия поделилась планами с мужем, он был удивлен, но возражать не стал. Спросил осторожно, понимает ли она, какая жизнь ждет ее в ближайшее время. За год Татулова ни разу не пожалела о своем решении.

Хотя, признается она, было непросто. К примеру, чтобы сэкономить, мебель решили привезти напрямую из Китая. Контейнер опоздал на три месяца, да и внутри оказалось не совсем то, что заказывали. Но из этого форс-мажора Татулова в итоге извлекла пользу. Она нашла на «Мосфильме» художника-постановщика, который превратил заурядные китайские столы в произведения искусства.

 Свое первое кафе Анастасия открыла в августе в московском офисном центре на улице Новаторов. Центр маленький, всего на 500 человек, очень домашний. Кафе стало местом притяжения, его душой. Здесь каждого посетителя знают по имени, помнят, что он любит, сварят кашу, если у него разболелся живот.

Придумывая название кафе, долго мучились всем коллективом. Сначала хотели называться «Андерсен», но потом партнер предложил «е» поменять на «о», и получилось «АндерСон». Теперь чуть ли не каждый второй посетитель любопытствует, что это за странное название. И прочитывает в нем что-то свое.

Там же, на Новаторов, предпринимательница организовала собственное производство. Поначалу собирались заказывать все на стороне — это проще. «Но тогда я не знаю, что там, внутри, не гарантирую качество. Я так не могу», — признается Татулова. В создание производства было вложено около 7 млн рублей, окупаться оно начнет, по прикидкам Татуловой, только с третьей точки.

 Второе кафе открылось перед Новым годом, третье — в конце февраля. Инвестиции в проект на сегодняшний день составили 19 млн рублей. Половина денег — накопления Татуловой, еще половину вложил ее давний знакомый, который не участвует в управлении.

Чтобы компенсировать отсутствие знаний о ресторанном бизнесе, Татулова очень тщательно подбирала команду. Найти людей, которые бы разделяли ценности собственников бизнеса, оказалось делом невероятно сложным. Татулова выбирала тех, к кому сама с удовольствием ходила в ресторан. Почему в самое неспокойное время они ушли из известных компаний в стартап к непрофессионалу? «Они пришли из отработанной системы, а у меня есть возможность создавать все самим», — полагает Татулова. Особенно активно вся команда участвует в создании ассортимента. Один придумал собственный рецепт марокканского чая, другой предложил сделать из зачерствевшего хлеба сухарики (пошло на ура).

Кстати, некоторые позиции в меню появились по просьбам гостей. Одна женщина в сердцах сказала, что все эти новомодные киши надоели, хочется нормальных пирогов. Теперь в «АндерСоне» продают 12 видов пирогов, средняя цена — 390 рублей за 800 г, разбирают их мгновенно.

Кафе, где можно приобрести свежий хлеб, в Москве стали появляться несколько лет назад: «Андреевские булочные», «Хлеб & Ко», «Волконский», «Хлеб насущный». По оценке Андрея Петракова, исполнительного директора компании «Ресткон», специализирующейся на ресторанном консалтинге, в этом году в Москве «поместится» еще не более двух десятков таких заведений. Потребителей, которые понимают, что хороший хлеб должен стоить дорого, еще не так много. Анастасию это не заботит — она просто создает место, в котором ей самой нравилось бы бывать: завтракать, пить чай,  покупать хлеб.

Более опытная в ресторанном бизнесе команда все время твердит начальнице: «Так никто не делает». А потом с удивлением признает, что ее идеи, хотя и не вписываются в привычные правила и каноны, часто оказываются удачными. Например, захотела Анастасия, чтобы витрина с десертами была не выпуклая, как везде, а ровная, квадратная. Но таких нигде не продают. Татулова настаивала, и за три месяца технологи разработали витрину сами. А недавно один из них, вернувшись с выставки, сообщил владелице, что квадратные витрины сейчас — самая модная тенденция.

Много споров было и из-за посуды. Сотрудники предложили купить чайники по 0,33 л. Анастасия велела найти по 0,8 л. Причем не белые, а прозрачные. И к ним — большие кружки. «Так вкуснее», — объяснила хозяйка кафе. Спорили до хрипоты и по поводу устройства детской зоны во втором кафе. Мол, дети все отдерут, испачкают, а выгоды никакой — ну сколько можно продать ребенку? Анастасия настояла на своем и ни разу не пожалела: «Заходят такие гномы, в шапках смешных, с лопатками — душа радуется». Новую игровую предпринимательница тестировала на собственных сыновьях (двенадцать и девять лет). Сразу стало понятно, что надо заказать еще игрушек, купить игровую приставку, поставить большой мягкий конструктор. Дети Татуловой пожертвовали семейному бизнесу двух самых лучших роботов из своей коллекции.

 Вся концепция бизнеса строится на представлении Татуловой о том, как правильно. Например, она считает, что правильно поить детей компотом, а не колой. Сотрудники уверяли, что покупать компот никто не будет. Сейчас он в лидерах продаж. Молочный коктейль в «АндерСоне» доперестроечный, «с пузырьками». Технологи в один голос разубеждали, что это будет невкусно: сейчас, мол, все любят коктейль с мороженым, тягучий, в котором соломинка стоит. Но Татулова снова настояла на своем. Коктейль с пузырьками — тоже хит продаж. К тому же в отличие от коктейля с мороженым его можно продавать не за 200 рублей, а за семьдесят.

Татуловой нравится делать то, до чего еще никто не додумался. Сейчас она организует доставку из своего второго кафе, на улице Островитянова, выпеченного ночью хлеба и свежего молока к завтраку — по близлежащему району. И жалеет, что сама живет на другом конце Москвы.

 Елена Костюк  http://www.forbesrussia.ru/

Почему мы платим за одежду и обувь втридорога

Как дорожают предметы гардероба по пути из-за границы на российские прилавки.

Мало кто из российских потребителей может позволить себе такую экономию. Как показывает исследование Premier маркетинговой компании «Комкон», лишь 5% среднего класса покупает одежду в зарубежных поездках, еще меньше — обувь. Не слишком популярны и покупки в западных интернет-магазинах. Подавляющее большинство россиян одевается и обувается дома. В результате за популярные джинсы Levi’s 501 они платят втрое дороже, чем отдали бы в американском магазине, а за женский джемпер от Marks & Spencer — вдвое дороже, чем в английском.

Forbes выяснил, в чем причина.

Большая часть одежды и обуви, которую носят россияне, изготовлена за рубежом. По данным маркетингового агентства «Росконсалтпроект», на отечественных производителей приходится лишь 20% одежды, продаваемой в России. На обувном рынке их доля, по данным Национального обувного союза, еще ниже — всего 10%.

Попробуем разобраться, как и почему дорожает импорт на пути к покупателю. Владелец российской компании (оборот $60 млн), отшивающей одежду в Китае и торгующей ею в 120 магазинах, согласился на условиях анонимности раскрыть структуру цены. Почему анонимно? «Мы работаем вбелую, — объясняет он, — но, как и все российские предприниматели, «повинны» в оптимизации налогов. При желании навредить нам легко».

Одежду собственного дизайна — от маек до пальто — компания заказывает в провинции Гуандун, где находится один из кластеров китайского легпрома. На тех же фабриках шьется одежда для недорогих европейских марок Zara и H&M. Отпускная цена юбки, например, составляет на фабрике около $5. Издержки на логистику, или доставку до вешалки в российском магазине, добавляют к цене около 12%. На границе изделие дорожает больше чем на 40%: уплачивается 20%-ная пошлина и 18%-ный налог на добавленную стоимость. После этого вступает в действие торговая наценка порядка 300%, и в рознице юбка стоит уже $31 (895 рублей).

Умножение ценника на четыре выглядит как супердоходная операция. Но это, конечно, не предел. В московских магазинах под брендом Zara юбка стоит 1499 рублей.

Даже с учетом силы бренда наценка, превышающая 500%, на первый взгляд кажется чрезмерной. Однако у торговцев свои, и довольно веские, резоны: с учетом расходов на аренду и персонал, эксплуатационные и коммунальные услуги, наконец, налоги и проценты по кредитам их норма прибыли 10%. Так было до кризиса. «В 2009 году, — жалуется один из импортеров, — можем и в минус уйти».  

 Ритейлер, о котором речь шла выше, отдает арендодателю до трети средств, вырученных за счет наценки. По международным меркам это много. В Европе торговцы расходуют на аренду площадей 7–12% от оборота, в России «хорошо, если впишешься в 15–25%», говорит Максим Игнатьев. У него большой опыт: в прошлом совладелец компании SFG, развивавшей по франшизе сети Reebok и Gant, сегодня Игнатьев — президент компании Fashion Galaxy, официального дистрибьютора обувных марок Repetto France и UGG® Australia.

Диктат арендодателей легко объясним: торговые площади в России в дефиците. По сведениям консалтинговой компании Knight Frank, Москва с ее 312 кв. м торговой недвижимости на 1000 жителей отстает от Праги и Мадрида больше чем в полтора раза, от Стокгольма — в 2,5, а от Таллина — в 4,5 раза. Если брать среднероссийские показатели, разница окажется еще более впечатляющей: на 1000 среднестатистических россиян приходится всего 59 кв. м, это меньше, чем в Германии, в три раза, чем во Франции — в пять и чем в Норвегии — в 10 раз.

Неудивительно, что в дороговизне одежды часто винят владельцев торговых площадей. «Они хотели отбить строительные затраты за два-три года, — говорит президент Союза производителей швейных изделий Николай Хохряков, — и перекладывали их на покупателей». По его словам, в Дюссельдорфе за площади в уличном магазине запрашивают €35 за кв. м, а в сравнимом российском городе — $80–120.

Коллапс на рынке коммерческой недвижимости показал, что упреки владельцам торговых центров не всегда справедливы. В тучные годы строительный рынок рос в основном на заемные деньги, значительная часть которых уходила на погашение предыдущих коротких кредитов и уплату взяток. Когда цепочка займов прервалась, многие проекты остановились или перешли в руки банков. Девелоперы торговых центров и до кризиса действовали вполне рыночно. Как рассказывает Юлия Дальнова, директор отдела торговой недвижимости Knight Frank, большинству якорных арендаторов, привлекающих в торговые центры основной поток покупателей, удавалось договариваться о комбинированных ставках, при которых арендная плата не превышала 10% от оборота, но не менее $80 за кв. м площади. По сравнению с летом прошлого года ставки уже снизились на 20–40%, а для некоторых помещений на 60%.

Выходит, что часть проблемы — это отсутствие достаточного количества сильных ритейлеров, способных генерировать большие потоки покупателей и за счет этого получать лучшие условия аренды. Почему же их не хватает?

Казалось бы, отечественный одежный рынок уже сравним с рынком европейских стран. Его докризисный объем составлял $45 млрд, свидетельствует исследование маркетинговой компании «Росконсалтпроект». Отраслевое маркетинговое агентство Fashion Consulting Group оценивает объем рынка в кризисном 2009 году в $40 млрд, в том числе сегмент одежды для среднего класса — в $14 млрд (35%). По оценке британской Verdict Research, наш рынок, который до кризиса рос минимум на 12% в год, вошел в шестерку крупнейших в Европе наряду с Великобританией, Германией, Испанией, Италией и Францией.

Тем не менее крупнейшие западные бренды и сетевые торговцы не особенно жаловали Россию и в годы нефтяного благополучия, а выходить на падающий рынок и вовсе не спешат. Крупные ритейлеры, продающие одежду и обувь под своими марками — C&A, M&S, — развивают бизнес в России с помощью франшизы, что позволяет им переложить страновые риски на местных партнеров. По словам Андрея Цирера из «Росконсалтпроекта», это свидетельствует о том, что компании не считают российский рынок приоритетным. Ритейлеров, которые строят бизнес в России самостоятельно, можно пересчитать по пальцам одной руки, — это Adidas, Inditex (торговая марка Zara), H&M, Benetton.

Другая категория крупных западных игроков, к числу которых относятся владельцы брендов Nike и Hugo Boss, работает по так называемой оптовой модели. Они разрабатывают дизайн, организуют производство, а продажи перекладывают на оптовиков, дистрибьюторов и специализированных ритейлеров. Эти звенья в России развиты слабо. Оптовые компании у нас маломощные: их обороты в 8–12 раз ниже, чем на Западе, и не превышают $5 млн, указывает Цирер. Количество сильных дистрибьюторов с собственными сетями и бутиками тоже ограниченно: в сегменте одежды для среднего класса работают только Bosco di Ciliegi (оборот около $500 млн), Crocus International (более $400 млн), Stockmann Group ($340 млн) и «Холдинг-Центр» (около $300 млн).

Недаром американские маркетологи из NDP Group называют российский рынок одежды simulated, то есть «притворным». Кризис подтвердил правоту тех, кто не спешил осваивать Россию: известные бренды стали съезжать из торговых центров и уходить с рынка. «Ушла французская марка модной женской одежды Kookai, закрылись монобрендовые магазины итальянской Diesel», — констатирует Дальнова из Knight Frank.

Часть западных игроков ушла из-за кризиса, но нет уверенности, что даже когда рынок снова начнет расти, они вернутся и прилавки пополнятся новыми брендами. Иностранцы использовали местных посредников не только потому, что те лучше понимают, с кем решать вопросы на российском рынке, но и потому, что не хотят сами иметь дело с российской таможней.

В теории главная задача наших таможенников — защищать внутренних производителей, собирая с импортеров одежды и обуви внушительную ввозную пошлину (до 20%) и налог на добавленную стоимость (18%). Этот барьер был установлен в середине 1990-х, чтобы «дать шанс на выживание обувной и текстильной промышленности», напоминает Наталья Демидова из Национального обувного союза. Отечественным промышленникам эта мера мало помогла: за 13 лет, прошедших с момента ее введения, их доля на рынке неуклонно сокращалась. Зато по рынку и потребителям был нанесен серьезный удар. «Легальный импорт сократился тогда в 10 раз, а потом весь ушел в тень», — вспоминает Демидова.

Бывший маркетолог крупной обувной компании, просившая не упоминать ее имя в печати, столкнулась с барьерами на таможне, когда открыла собственный бизнес. Ее контейнер пришел на терминал в неудачный момент: незадолго до этого часть инспекторов уволили за мздоимство, а новые не успели войти в курс дела. Контейнер застрял, бизнес встал, и, когда счет пошел на месяцы, рассказывает предпринимательница, пришлось сначала «заплатить, чтобы освободить контейнер, потом еще раз, чтобы нам его отдали, а когда мы его открыли, увидели, что таможенники умудрились его наполовину разворовать». На взятки чиновникам ушло 60% стоимости товара.

Доля товара, продаваемого как легальный импорт, на рынке обуви и одежды приближается, по экспертной оценке, к 50%, говорит Галина Баландина, в прошлом генерал ФТС, а ныне руководитель практики юридической фирмы «Пепеляев, Гольцблат и партнеры». «Чем больше вникаю, тем больше понимаю, что это не экономия на пошлине и НДС, — рассказывает она. — Но импорт всегда сопровождается поборами, даже если бизнес готов официально платить в полном объеме. Он платит за саму возможность поставок».

Вильгельмина Шавшина из юридической фирмы DLA Piper указывает, что законопослушных импортеров может ждать на таможне множество других сюрпризов. Чего стоит, например, методика определения таможенной стоимости на основе документов «для служебного пользования». В этом случае платежи начисляются не на реальные закупочные цены, а на те, которые сама таможня устанавливает на основании так называемых профилей риска.

Почему трудности импортеров не ведут к росту швейного и обувного производства внутри России? Если в Турции, рассказывает Андрей Жердев, гендиректор аутсорсинговой фирмы Russian Marketing Dpt, создан кластер, выпускающий и ткани, и фурнитуру, и даже тесьму для одежды, то «комплектующие» российской одежды и обуви в основном импортные. Это значит, что нашим производителям приходится решать те же проблемы с таможней, что и импортерам готового товара. Поэтому из 30 крупнейших российских брендов по-настоящему шьют одежду в стране только три, говорит Николай Хохряков из Союза производителей швейных изделий.

А что мешает россиянам уйти в благополучные кластеры? Совладелец российской обувной компании Ralf Ringer Андрей Бережной объясняет: тиражи его коллекций ниже объема, с которым выгодно идти на Юго-Восток. К тому же в Гуанчжоу зарплата рабочего перевалила за $200 и стала такой же, как в Кирове, где Бережной делает подошвы. В результате ему удалось избавиться от серьезной импортной составляющей.

Зато не самому крупному производителю мужских костюмов, компании «Апрель XXI век», от импорта никуда не деться. Качественных тканей в России не выпускают. После прошлогодней девальвации рубля компания перевела 90% производства из Чехии и Словакии на отечественные фабрики. Ее костюмы стоимостью примерно $300 получаются вдвое дешевле аналогичных костюмов, ввозимых из-за рубежа.

Самое узкое место — необходимость ввозить ткани из-за границы. Совладелец «Апреля» Андрей Раснюк, как и другие российские швейники, старается не обсуждать ценообразование в своей фирме. Зато хозяева двух других швейных компаний раскрывают секрет: почти все ткани завозят в Россию несколько логистических компаний, имеющих льготы на таможне. Их товар поставляется через несколько терминалов по специальным приказам таможни, в которых указана особая цена и квота по конкретным кодам, компаниям и целям производства. Если не вникать, схема вполне белая. Кому принадлежат фирмы? «Меньше знаешь, лучше спишь», — отвечает один из собеседников.

Главная причина дороговизны на российском рынке одежды и обуви — дефицит. В дефиците все, что делает товар дешевле: торговые центры, крупные сети и дистрибьюторы, честные чиновники. Отсюда дефицит конкуренции.

В дефиците, впрочем, и полноценный средний класс, который мог бы формировать спрос на недорогие качественные товары и тем самым на честные правила игры. Если учитывать только уровень доходов, указывает ведущий эксперт Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования Игорь Поляков, к среднему классу относится около 20% населения России, а нижняя планка душевого дохода для вхождения в эту группу составляет $600–700 в провинции и около $900 в Москве и Санкт-Петербурге. В Европе и США, где к «середнякам» относится примерно 60% граждан, она втрое выше — €3000 и $3500 соответственно.

В потребительском поведении российского среднего класса есть некоторый парадокс, хорошо иллюстрируемый данными маркетинговой компании Synovate. Эта компания провела в прошлом году опрос в десяти странах, в ходе которого выяснилось, что Levi’s — самая популярная в мире марка джинсов. При этом 76% американцев не согласны платить за джинсы больше $40. В России таких набралось всего 23%, тогда как 26% россиян готовы выложить больше $120, 10% — больше $200, а еще 5% — больше $280. Так что представитель Levi Strauss Europe Сара Гассон не кривит душой, когда отвечает на вопрос, почему джинсы в России намного дороже, чем в США: «В конце концов, какую цену платить, решает сам покупатель в зависимости от той пользы, которую он получает от товара».

Щедрости российского покупателя есть объективное и субъективное объяснение. Гендиректор исследовательской фирмы «Комкон» Елена Конева отмечает, что в расходах россиян доля обязательных трат, таких как выплата кредитов, страховых взносов, коммунальных и других платежей, ниже, чем на Западе. Поэтому в их распоряжении остается больше свободных средств, которые можно расходовать, например, на одежду. А профессор Российской экономической школы Антон Суворов напоминает, что нынешнему потребительскому буму предшествовали десятилетия тотального дефицита, когда относительная доступность качественных товаров была гораздо ниже, чем сейчас. Играет роль и так называемое показное потребление. «Москва — нетипичный город, где много богатых людей и размыты границы между стратами, — объясняет Суворов. — Если 20% жителей одевается очень дорого, то еще 20–30% будут стараться одеться дорого, даже если некоторым это не вполне по карману». По данным «Комкон», половина россиян с высокими доходами убеждена, что престижная марка улучшает имидж человека, и столько же думает, что продукция известных фирм более качественная.

Как долго сохранится такая ситуация? Кризис, кажется, начинает менять привычки российского среднего класса. Об этом свидетельствует рост популярности интернет-посредников, поставляющих в Россию одежду из западных магазинов. По оценке британского отделения KPMG и New West End Company, представляющей магазины главных торговых улиц Лондона, только за август–сентябрь россияне совершили там в три раза больше покупок, чем год назад. И единственный способ выдержать международную конкуренцию для торгующих на российском рынке — предложить потребителю условия, сопоставимые с западными.

Александр Левинский, Илья Жегулев 

«Дон Кихот — щенок по сравнению с нами»

Дон Кихот боролся с ветряными мельницами. Он был романтик. Он выдумал себе противника. Яна Яковлева — прагматик, но у нее тоже была своя мельница. Только построил ее кто-то другой. Этот другой выдумал ей преступление и 30 томов уголовного дела. Он на семь месяцев закрыл ее в СИЗО. Но она победила. "Единственное средство защиты — публичная атака", — сформулировала она после этого свой лозунг и теперь помогает другим людям спасать свой бизнес и судьбу

Я бегу. Яна впереди. С подругой. Они могут еще и разговаривать.

— Как думаешь, подержать еще его на расстоянии или нет? — деловито осведомляется подруга.

— Можешь пока подержать. Но выходные ты же не будешь проводить одна.

Некоторые ради таких разговоров ходят в кафе. Другие бегают. Десять километров.

— Ну что, если есть вопросы, задавай, — командует Яна.

— Ско-ольк!! Скольк-еще!! Осталось! — выдыхаю я. Полчаса бежим.

Они смеются:

— Половина.

Сама напросилась. Я, конечно, понимала. Просто хотела попробовать.

— Их-хы! Ииих-хххы! Иииих-ххххы! — воздух со свистом вылетает из легких.

— Почувствуй ритм! — призывает Яна. — Посмотри вокруг! Красота, чистый воздух! — так издеваются опытные физкультурники. Фанатики спорта. Теннис. Бокс. Железо.

Слева — Воробьевы горы, справа — набережная Москвы-реки. Темно. Вечер вторника. Звезды. Навстречу по­падаются бегуны. Улыбаются друг другу. Я наполовину не выполняю план. Меня направляют по дорожке к фитнес-центру, а сами бегут, бегут.

— Мужики — они же выходят на сцену покрасоваться, а нам-то самоуверенности не занимать! — слышу я удаляющийся разговор. Яна только что с Красноярского экономического форума.

— Ну ещщще бы! — поддакивает подруга.

— И я как села на своего конька: малый бизнес задавлен! — счастливо хохочет Яна. — А мне говорят: «Яна, вот вы все критикуете, скажите, есть хоть один институт в стране, который нормально работает?» — Да! Малый бизнес!

Смешинки прыгают по льдинам застывшей реки и отскакивают за облака.

«Я сейчас на сто процентов понимаю тигров. Я так же металась по клетке из угла в угол. Не понимала, как люди могут спокойно за решеткой… Ты ничего не можешь сделать. Ты чувствуешь это всем своим нутром. У тебя шерсть на загривке встает, так ты чувствуешь эту клетку».

Это — строчки из книги «Неэлектронные письма». Ее написала Яна Яковлева. Задорная, резкая, смелая. Озорная, сильная, прямая. Та самая Яна, которая сейчас бежит с подругой по зимней набережной. Это и не книжка даже. Это — письма. Родителям, друзьям, любимому и иногда себе. Письма из человеческого зоопарка.

В июле 2006 года Яну арестовали и поместили в изолятор. Прямо из спортивного клуба, в белой юбке, на каблуках. «Приятно приличного человека арестовывать», — поделился с ней оперативник.

Ее компания «Софэкс» выросла из советского НИИ. И тогда, и сейчас это — крупный поставщик и производитель разной «химии»: силиконов, пенотушителей, растворителей, реагентов, реактивов. Поэтому и дело Госнаркоконтроля против «Софэкса» стало широко известно как «дело химиков». Начиналось странно. Велось на грани абсурда. Закончилось за гранью здравого смысла, то есть хорошо.

— Сначала к нам пришел человек из Госнаркоконтроля и предложил поставлять в Таджикистан одно химическое вещество.

— Что за вещество?

— Достаточно обычное. Уксусный ангидрид. Ничего противозаконного. Но мы знаем, что оно используется в странах, где растет мак, чтобы получать из него героин. Мы, естественно, удивились. Потому что это предлагают сотрудники ФСКН! Они что, сумасшедшие? Пригласили знакомого из ФСБ, он послушал, сказал: надо или ввязываться, а потом ловить их за руку, или просто посылать. Ну, мы послали.

Второе предложение от ФСКН касалось оборота прекурсоров. Прекурсоры — вещества, которые могут использоваться в производстве наркотиков. Тот же уксусный ангидрид, диэтиловый эфир и прочее. Во всем мире отслеживают их перевозку из стран с развитой химической промышленностью в страны с неразвитой, где растут мак или кока. Российские наркополицейские предпочитают следить за торговлей прекурсорами у себя дома, что не имеет смысла. Но «Софэксу» поступило предложение со смыслом: давайте мы запретим всем торговать прекурсорами, а вам разрешим. Взамен просили 15% прибыли. «Софэкс» отказался. Когда через несколько месяцев начался наезд, они даже не связали одно с другим. Глупые были.

— Вынимали документы, приходили их омоновцы с автоматами, выстраивали женщин лицом к стене, руки за голову. Следователь в это время писал сам себе записки: «Звонил юрист “Софэкса”, интересовался, почему идут обыски, что свидетельствует о том, что у них есть интерес к делу, что свидетельствует о том, что они виновны». Бред какой-то. Логика отсутствует начисто. И наконец мы получили обвинение в незаконном обороте лекарственных средств. Мы даже понять ничего не могли. Какие лекарственные средства? У нас нет ни одного.

Оказалось, это — растворитель. Диэтиловый эфир. Который стоит на складе в бочках по 200 литров. Следователь писал письма во все ведомства: требуется ли лицензия, чтобы им торговать. Ему отвечали: нет. Он сделал вывод: «Материалами следствия установлено, что единственной лицензией, которая требуется, является медицинская».

Без растворителя не сделаешь ни один ремонт. По правилам игры, введенным ФСКН, вся страна ведет журналы и собирает письма: кому отгрузили, с какой целью используют. В «Софэксе» такой документ тоже был. Но он никого не интересовал и в дело не попал.

«Я, когда все это начиналось, за 15 минут нашла подтверждение нашей правоты в конвенции ООН о прекурсорах и на этом успокоилась. Думала, что все ясно. А оказалось, можно сделать такой бред, и ни один надзирающий орган это даже не прочитает. Что следователь решил, то и истина. А остальные инстанции отсутствуют».

Но, затевая «дело химиков» и стремясь получить «висельника», которым можно пугать всех остальных, Госнаркоконтроль не знал, какого сильного противника себе готовит. Можно сказать, что общест­венное движение в защиту бизнеса «Бизнес-солидар­ность», которым сегодня руководит Яна Яковлева, наркополицейские создали своими руками. Она вышла на свободу после семи месяцев заключения. Еще через месяц вышел генеральный директор «Софэкса» Алексей Процкий. И вместе они дали пресс-конференцию на тему «Коррупция в ФСКН».

Теперь у Яны каждый день расписан. К руководству компанией добавилась общественная работа. К общественной работе — журналисты. Ее рабочий день начинается гораздо раньше, чем в офисе. И заканчивается позже. По вечерам она пишет журнальные колонки. Я жду Яну в кафе. На нее очередь. За соседним столиком ее терзает французская журналистка. Наш разговор будет в машине, по дороге. Времени в сутках уже не хватает.

Питерский Институт проблем правоприменения провел исследование: сколько уголовных дел возбуждается по экономическим статьям и сколько доходит до суда. Результат был удивительным: в 2007 году, например, было возбуждено 211 тыс. уголовных дел, из них до суда дошло 16%. Вывод простой: уголовные дела используются в целях шантажа. За те, что не пошли в суд, кто-то заплатил.

— Это еще когда говорят про экономические преступления, не считают, сколько сидит по статье «Мошенничество», а под нее весь бизнес попадает! — говорит Яна. — Почитай отчет МВД за 2009 год. Общий объем экономических преступлений в России — один триллион рублей, прирост раскрываемости — 745%.

— Прямо так и пишут?

— Да. И никто не ставит под сомнение. Одна я только усомнилась. Все эти деньги у них липовые. Берут с потолка. Ведь никто никому не предъявляет ущерба — ни таможня, ни налоговая, — а все судят и содят. Уже больше двухсот тысяч предпринимателей сидят. И самое страшное — когда маленький предприниматель попадает под каток. А что может противопоставить системе директор аптеки? Вот в Подольске завели дело на фармацевта
Федора Душина. По бумагам — за безрецептурный отпуск лекарств, но сам Федор утверждает, что все началось после того, как он отказался продать бизнес бывшему компаньону, у которого есть связи с ФСКН. Дело совершенно липовое. Его посадили на семь лет строгого режима, а работниц аптеки собрали, надели наручники и по два года выдали — на зону. Они едва успели детей по знакомым распихать. Девчонка пришла — 18 лет, после практики. Туда же!

— А их-то за что?

— А их обвинили в незаконном предпринимательстве.

— Так они же просто продавцы.

— А кто тебя будет слушать? В суде никто никого не слушает. Там судят. Есть даже постановление пленума Верховного суда, которое говорит, что наемный работник не является предпринимателем. Но следователи и судьи этого как будто не знают.

— Что, смысл — посадить как можно больше?

— Ну да!

— Что, тюрьма резиновая?

— Тюрьма резиновая. И показательные примеры чтоб были. Чтобы можно было к аптекарю приходить и говорить: «Помнишь дело фармацевтов в Подольске? Хочешь, чтобы и с тобой то же было?»

«Мы боремся с такой мельницей, что Дон Кихот — просто щенок по сравнению с нами. Никто из нас не знает, какой будет результат… Но что бы ни было, я всегда останусь человеком, потому что я себя не потеряла. Может, это какая-то моя особенность. Я не пошла на компромисс с Системой. Потому что преступники — они».

 Когда Яна и Алексей Процкий собрали первую пресс-конференцию, на них смотрели квадратными глазами. О репрессиях бизнеса тогда никто еще не говорил.

«На всю жизнь я запомнила все детали этого собрания, замечательного для меня тем, что на нем я впервые столкнулась с тем нарушением логики и здравого смысла, которому я не уставала удивляться в течение всех последующих двадцати с лишком лет». Это — Евгения Гинзбург, «Крутой маршрут».

В уголовных делах против предпринимателей — то же самое. Абсурд. Паралич логики.

— Необходима амнистия заключенных по экономическим статьям — всех и сразу! — говорит Яна. — А потом разбираться! Понятно же, раз он занимался бизнесом — значит, не бегал с ножом за детьми. Понятно, что он человек не­опасный, — зачем его держать в тюрьме?

Они уже добились того, что президент Медведев заявил: обвиняемых по тридцати трем экономическим статьям Уголовного кодекса не будут сажать в СИЗО. В Госдуму ушел специальный закон, скоро будет принят. Но Яна победой это не считает: там столько поправок, говорит она, что исключения поглощают правило.

Что делать, если вместо правоохранительной системы у нас правозахоронительная? Когда государство нападает на бизнес, бизнесу нужен иммунитет. Кодекс чести предпринимателей. Корпоративные правила. Скрижали. Не закажи ближнего твоего. Не возжелай бизнеса ближнего твоего. Ни оборотного капитала его.

— Волки же бегают в стае. А как нам, предпринимателям, сбиться в стаю? Как сделать так, чтобы, если в каком-нибудь Челябинске одного гнобят, все сообщество за него заступалось? Я еще не придумала… Но пока я знаю: единственное средство защиты — публичная атака. Нападать и говорить, что это не мы — преступники, а они.

— А бизнесмены готовы объединяться? Вы ведь индивидуалисты.

— У нас есть один конкурент. И мы собирались с партнером и думали: вот мы сейчас цену поставим, а что сделает наш конкурент? Мы не знали, хорошие они, плохие, может, сволочи. И всегда присутствовал страх. А потом я говорю: давай поговорим с ними, может, найдем общий язык. А он мне: да ты же конкурент, они тебя ненавидят. Я позвонила. Оказалось, милейшие люди, у них те же проблемы, что и у нас.

— То есть вы преодолели образ врага.

— Ну, и так можно сказать. Мы точно так же конкурируем друг с другом, но я знаю, что они меня не закажут, потому что это — нормальные люди и им выгодно конкурировать с нами по-честному.

— Теперь осталось, чтобы все, кто занимается бизнесом, увидели друг в друге друзей, а не врагов?

— Звучит как-то по-детски, правда? Идеалистично. Но так зарождался капитализм в той же Америке. Да, они сначала резали друг друга, убивали. Потом сделали первоначальные накопления и стали заботиться о сохранении капитала. И поняли, что лучший путь — это единые правила. Когда я не могу прийти к менту и сказать: слышь, вот те пятьдесят тысяч долларов черного нала, возьми Петровича… И когда за это предложение посадили бы меня, и очень быстро разнесся бы слух, что нереально заказать кого-то через милиционера.

«У нас тут есть одна главная бухгалтерша — она здесь уже год, строительством занималась, а потом кто-то, видимо, захотел их объекты. Директор исчез вместе со всей семьей, а на нее все повесили. Так вот, она читает обвинение, и там про их офис говорится так: “И они сняли место для сбора преступной группы”. Это про офис фирмы. А ее прием на работу описывается так: “Директор фирмы предложил ей участвовать в преступлении, и она согласилась. Он сказал, что для этого ей надо устроиться на работу главным бухгалтером”».

Стол. Ноутбук. Немного цветов. Много фотографий. Горнолыжные склоны. Морские берега. В офисе Яну побаиваются: слишком крутой характер. Если дверь закрыта, никто не решится ее открыть. Это ее отец рассказал. Он тоже здесь работает. Однажды в детстве они с матерью повели Яну в магазин игрушек. В день рождения. И сказали, чтобы она выбирала себе подарок. Любой. Какой хочет. Они купят. Она выбрала саблю за 35 копеек.

— У нее непростая должность, здесь нельзя быть мягким, — говорит партнер Яны по бизнесу Алексей Процкий. — Ее невозможно продавить, у женщин это нечасто встречается.

Госнаркоконтроль, когда арестовывал женщину, рассчитывал, что можно будет давить на генерального, на компанию, на родителей. Просчитались. Они просто не знали про саблю.

Говорят, после того, что произошло, Яна изменилась. Стала мягче. Внимательнее к людям. Ну и, конечно, стала известной. В финансовом отделе ее уже считают политиком.

В кабинет заходит сотрудница. Яне написали письмо директора несколько крупных предприятий из Кировской и Владимирской областей. Налоговая отбирает у них НДС. Схема известная. В любой сделке есть фирма-продавец и фирма-покупатель. По закону НДС должен платить продавец. Но если он по каким-то причинам не заплатил, налоговая требует налог с покупателя.

 — Пусть напишут коллективное письмо на «Бизнес-соли­дарность» и подпишутся, а мы дадим истории огласку, — говорит Яна. — По такой схеме налоговая может лишить предприятие десятков миллионов. Фирмы-однодневки, которые им не платят, они искать не хотят, а наказывают честных предпринимателей. Я пытаюсь изменить закон. Надо четко прописать, что покупатель не может нести ответственность перед налоговой, если продавец оказался жуликом.

Сотрудница возвращается. Директора передумали выносить конфликт на публику. Они и так уже написали письмо президенту. Считают, что этого хватит.

— Боятся, наверное, прессы. Хотя только это и могло их спасти. Пока схема не будет обнародована, так и перебьют всех поодиночке.

— А ты бы хотела быть президентом?

— Да нет, нереально. Представляешь, ты просыпаешься утром, едешь на работу. Приходишь — а там двадцать дядек пенсионного возраста. Двадцать дядек-министров приходят и говорят: Яна Викторовна, вы же ничего не понимаете! Как вы можете со своим свиным рылом лезть в проблемы МВД? Мы лучше знаем. Или: вы не понимаете ничего в экономике, мы вам все расскажем в Минэкономразвития — у нас все нормально! И мне надо встать и сказать им: да заткнитесь вы наконец! Вот вы, вы и вы, встали и вышли! Это очень трудно. Представляешь, ты один за всю страну отвечаешь. Если говорить о целях, должна сформироваться политическая сила, которая будет представлять действительно интересы бизнеса — по-смелому, по-нормальному. И если кто-то не по-честному обижает бизнесмена, то надо по-честному его защищать, всеми политическими мощностями. Но пока такой силы нет. Люди брошены на произвол судьбы.

— А такая политическая сила может вырасти из вашей организации?

— Понимаешь, человек, который владеет компанией, сто процентов времени проводит на работе. И у него мало времени на общественную деятельность. Должна накопиться критическая масса людей, которые поймут, что политика уже пришла к ним в дом, уже занялась ими и, если они не будут противостоять этому беспределу, который с их молчаливого согласия происходит… Мне кажется, это уже формируется. Нельсон Мандела провел 27 лет в тюрьме и освободил народ. Возникает вопрос: что лучше для человека — провести 27 лет в тюрьме и освободить страну, отлиться в бронзе или всех «слить» и уехать на острова?

— Не знаю, что лучше. Но что достойнее — очевидно. А когда тебя стал интересовать Нельсон Мандела?

— Прочитала его речи уже после того, как из изолятора вышла. Я до этого же чисто бизнесом занималась. Мне не приходило в голову, что есть какая-то политика и какие-то герои. Я зарабатывала деньги и считала, что это правильно. Это действительно правильно: не каждый человек должен заниматься сверхидеями — большинство все-таки должно зарабатывать деньги. Но раз мы уже в России оказались, то мы не имеем права…

— Не быть героями?

— Да, можно отвернуться и сказать: в меня снаряд не попадет, мне пофиг. Но он попадет. Не в тебя, так в твою жену, и это будет еще хуже. Поэтому молчание бизнеса закончится. Рано или поздно.

«Человек, побывавший на грани и увидевший свет в конце туннеля, никогда свет не забудет. Тюрьма — это грань, как полусмерть. Ты понимаешь, что ты здесь, а вещи твои там. Все тебя начинают потихоньку забывать, а ты — это лишь почерк на бумаге…»

Недавно суд оправдал предпринимателя Виктора Денисенко из Таганрога. У него инновационное предприятие — производит измерительные приборы, замещает импортные аналоги. То есть бизнес, о котором мечтает Медведев. Автора сотни научных публикаций и двух десятков изобретений сначала просили дать взятку, а когда он отказался, ОБЭП возбудил уголовное дело: на один из ста приборов не было лицензии. Хотя лицензия дается на вид деятельности, а не на каждый прибор.

Яна прочитала о нем в интернете. Позвала на круглый стол в Госдуму. Денисенко выступал. Депутаты писали запросы. Дело обсуждали на парламентских слушаниях. Поднялся шум.

— Он потом рассказывал: его оправдали только потому, что судья понял, что действительно, если его осудят, это будет настоящий скандал. И вынес убедительный и грамотный приговор. К сожалению, это пока редкость. Но хорошо уже то, что сейчас начинается общественная дискуссия о том, что бизнес — это хорошо и не надо его загонять под плинтус.

— До сих пор считалось, что плохо?

— До сих пор об этом молчали. И предприниматели отбивались в одиночку. Теперь хоть знают, что, когда менты наезжают, об этом можно говорить вслух. Следующий этап — когда кто-то начнет реагировать. Пока никто. Некоторые даже получают оправдательный приговор, но прокуратура все равно продавливает суды, чтобы его отменить. Прокуратура ненавидит оправдательные приговоры, потому что они вскрывают всю коррупцию.

— Почему?

— Вопросы лишние будут поступать, не дай бог вскроется, почему вообще это дело возникло. И прокуратура обжалует любой оправдательный приговор. А судьи боятся их выносить. Потому что если после обжалования в вышестоящем суде его отменят, то у них получается недочет в работе — приговор неправомерный. Судьи чаще не принимают взятки, но реагируют на угрозы: «Сейчас соберем дисциплинарную комиссию и разберемся, достойны вы быть судьей или нет!»

Утром Яна была на закрытой встрече юристов, которым Дмитрий Медведев поручил реформировать законодательство — в той части, что кошмарит бизнес.

— И они сидят, не знают, за что браться, с чего начинать: здесь меняем — Верховный суд скажет, что мы не правы, здесь меняем — все равно проблему не решим, потому что суды не выносят оправдательных приговоров. А качество законов у нас плохое: они не то что непрозрачные, а намеренно коррупционные. Потому что у нас каждое ведомство само себе пишет закон — так, как им выгодно. Милиция — для милиции, Госнаркоконтроль — для себя. Объявили рыночную экономику, а принципы остались советские. По рыночной экономике мы зарабатываем прибыль, которую коррупционеры отнимают.

— А вот руководство «Икеи» уволило двух своих менеджеров в России за то, что они потакали взяткам.

— Супер, молодцы! Это принципиальное неприятие коррупции. Они понимают, что «простой путь» — коррумпировать чиновника — это опасная ловушка. Российские менеджеры часто в нее попадают. Ты не хочешь делать пять шагов, ты хочешь сделать один. Но ты сразу становишься участником преступления. И получается как в Макдоналдсе: «Свободная касса!» — и к тебе сразу тянутся все.

…Недавно на приеме в американском посольстве посол США сказал своим гостям, российским и американским бизнесменам: «Инновации — это ошибки, это миллионы ошибок, и одна из них приведет к успешному внедрению чего-то». И предложил: «Давайте делать ошибки вместе!»

— Я про себя стою и думаю: боже мой, наш российский предприниматель за малейшую ошибку укатывается в зону на 20 лет! У нас ни на одном уровне нельзя допускать ошибку — за это просто сразу расстрел на месте!

— Значит, у нас не может быть инноваций?

— Вот вопрос! Читаю интервью Суркова — там написано что-то о том, что «на время, ненадолго, мы снизим внимание к инноваторам регулирующих органов». А что будет потом, когда они жирком обрастут, напридумывают всяких инновационных идей? Придут регулирующие органы и все заберут, что ли? У нас же по бухгалтерскому учету невозможно осуществлять научно-исследовательские работы. Их невозможно по бухгалтерии провести! Если я сто тысяч вложила в научные разработки и через год исследования еще не закончились, то налоговая говорит: теперь вы должны заплатить нам двести тысяч!

— Билл Гейтс в своей книжке тоже советует не бояться ошибок. Не получилось — бросайте, начинайте новое.

— А это отдельная история. Если у тебя вдруг не продаются варежки, убытки — тебя отымеют так, что ты должна
будешь всем. Налоговая тебя разорвет на куски.

— Это почему?

— Ну, потому что предприниматель — это сволочь в их понимании. Которая должна делиться, делиться и делиться. И если у тебя убытки появились, это значит, ты скрываешь налоги и пытаешься обокрасть государство.

— Но это еще считается мирная жизнь, это еще не война?

— Нет, слава богу, это, конечно, мирная жизнь… Но раньше так не было. Не было ощущения, что государство тебя ненавидит. А сейчас это ощущение у всех.

«Я читаю сейчас много финансовой литературы. И мне просто смешно становится от всех этих советов про корпоративную культуру и усиление эффективности… Никаких правил на этом поле нет. Государство придумало законы — забудьте о них. Эти законы только для того, чтобы усыпить вашу бдительность, а потом обложить флажками. Система — очень опытный охотник. В стороне никто не останется: кого не подоят, с того просто шкуру снимут».

Квартира большая и чистая. Похожая на хороший отель. Яна в спортивном костюме, в хорошем настроении. Несмотря на то что у нее отнимают вечер пятницы на разговоры.

— Яна, зачем тебе сабля? За 35 копеек?

Она смеется.

— Я в детстве очень жалела, что не мальчиком родилась. Мне казалось, что это такой кайф — быть мальчиком! Успокоилась я на одном: когда вырасту, рожу себе мальчика, и будет у меня сын-мальчик. К сожалению, пока не удалось эту мечту в жизнь воплотить.

— Семью оказалось создать сложнее, чем бизнес построить?

— Сто процентов. Я себе в страшном сне даже не могла представить, что я выйду замуж. У меня вообще проблема получается: я ж спортсменка, комсомолка, а мужчина хочет себя выше поставить.

В детстве Яна хотела быть политиком. Потому что делать особо ничего не надо. Учиться особо ничему тоже не надо. Это она тогда так думала. Недавно вспомнила свои детские мысли — почти получилось.

Яна всегда любила публичность, говорит ее партнер по бизнесу Алексей Процкий. За словом в карман не полезет. И написать может. Ее второе «я», раскрывшееся так не­ожиданно, накрыло компанию спасительным щитом. Не жалеет ли она, что прошла через все это?

— Наверное, нет. Вся шелуха отпала. Ты вечно думаешь, в чем смысл жизни, и все равно идешь в понедельник на работу. Какой-то фигней занимаешься… А тут как-то стало понятно, что жизнь гораздо больше, чем суета. И если у тебя сегодня все хорошо, то это уже зашибись. Я нашла кайф в том, чтобы кому-то быть полезной. Разделить свою силу с кем-то. И опять же, человеку достаются только те испытания, которые он может выдержать.

Я же сильная, говорит о себе Яна. Все так говорят. Она выдержала. Только следователей она стала называть «упырями».

— Плачут только вначале. Но все это понимают и говорят: не надо, здесь не плачут. И все мужают. Это как поезд. Который никуда не едет. Годами… Я поняла, что женщина все делает для мужчин. Красится для них, на спорт ходит для них. А там все теряет смысл: мужчин нет и не предвидится. Сорок шесть женщин четыре года живут вместе — ты оглядываешься, и вокруг тебя всегда семь человек. Как в метро. Ты живешь в толпе.

Она обнаружила вокруг себя много горя и несправедливости. И много хороших людей. Главное — ни о чем не думать.

— Ты веришь в любовь?

Вздыхает. Хихикает.

— Ну да. Любовь — это, конечно, хорошо, но дело в поступках, а не в обозначении. Нельзя любить того, кто к тебе равнодушен и совсем ничего не делает. Если возвращаться к тюрьме, то там все, что раньше называлось любовью, как-то отваливает. Ты не можешь человека обнять, поцеловать, отдаться ему. Тебя как бы нет. Ты как бы умер. И если человек помнит тебя и пытается поддерживать — с помощью передач, писем, приходит к воротам тюрьмы, — наверное, это и есть любовь.

Друзья подарили Яне мольберт. Она училась в художест­венной школе, хорошо рисует. Мольберт стоит у большого окна с видом на набережную.

— Сейчас, подожди! — Яна наклоняется и вытаскивает из папки рисунок. Акварельные домики взбираются по склону, кудрявые пирамиды деревьев.

На подоконнике забыта открытка. Домики, пирамидки деревьев. Дорожный знак внизу — проезд запрещен.

— Ты с нее рисовала?

— Да.

Знака запрета на рисунке нет. Это ее мир. В нем больше нет ничего невозможного.

Фотографии: Арсений Несходимов для «РР»

Автор: Ольга Тимофеева, спец.корреспондент отдела «Репортаж» журнала «Русский репортер»