Артист Розенбаум идет на войну

Я в питерском офисе Александра Розенбаума, в его кабинете. Самого его еще нет, но будет с минуты на минуту. В моем блокноте список вопросов. В углу — чучела волка, волчицы и лисы. Блокнот мне уже не нужен — стоя в углу, меняю старые вопросы на новые. Как только он войдет, сразу спрошу про чучела. Звук шагов. Входит Александр Яковлевич. Обмениваемся взглядами. Настораживаемся

Я прочла немало интервью с вами, и все журналисты были очень любезны. Вы мне позволите быть не столь любезной?

Я не прошу любезностей, я прошу уважения и отсутствия воп­росов «А что у вас за перстень?». (Я невольно бросаю взгляд на его перстень.) Если все это будет отсутствовать, то милости просим.

Вы охотник?

Да, я очень люблю охоту. Но после Афганистана я больше не стреляю в боровую дичь. Могу застрелить кабана или водоплавающих.

А что случилось в Афганистане?

Я много видел смертей.

Ну… это же человеческие…

А этого достаточно для того, чтобы перестать отнимать жизнь у животного мира…

Странно.

Это вам странно, а многим людям, пережившим что-то на войне, это не странно.

Я знаю немало бывших военных, которые наоборот…

Стали еще больше?.. Бывает такое. Бывает, вне всякого сомнения. Но у меня наоборот.

Потому что человек уже переступил свой барьер…

Переступил… Переступил… Но человек либо возвращается к этому барьеру, либо идет дальше, уходит от этого барьера — в другую сторону.

Последняя песня, которую вы написали, была о чем?

Говорят, что ночью кошки серы.

Это о кошках или о серых людях?

О людях… Не поймешь, кто ангел, а кто стерва… Я просто вырвал строчку. Это песня о людях, о жизни… Говорят, что ночью кошки любят во дворах назло уснувшим людям. Я не сплю уже почти полвека… С-ны н-назло мне н-носятся по ветру…

Какие вам сны снятся?

Разные бывают. Чаще всего снится война. Я не большой поклонник снов, я их каждый день не вижу…

Но вы же на войне не воевали.

Это вам кто сказал?

То есть вы держали в руках автомат?

Было ли у меня оружие? Было.

И вы стреляли?

Было.

Но вы врач.

Наташа, да?

Марина…

Марина, вопрос глупый. Потому что врачам, если приходится на войне попадать в определенные ситуации, военным врачам и вообще любым людям с оружием… если в вас стреляют, вы будете отстреливаться. Или вы пойдете на заклание?! Или убежите с поля боя?! Вы стреляли? Д-да, стрелял! Потому что приходилось. Потому что у меня уже тогда жанр был такой — на одном плече гитара, а на другом оружие.

У нас, среди журналистов, тоже есть люди, которые любят надевать военную форму.

Я — полковник! Медицинской службы. Запаса. Военно-морских сил! Кадровый полковник запаса! Если вас это интересует…

Я просто думаю, это совершенно разные вещи — лечить и стрелять. Меня всегда удивляла вот эта ваша строчка: «Лечить — так лечить, стрелять — так стрелять»…

Конечно, потому что все нужно делать честно и до конца. Если ты взялась лечить — ты лечи. Взялась делать журналистскую работу — делай ее по-честному. А тем более, если вы находитесь на войне, да еще без линии фронта… Понимаете, что такое война без линии фронта?

Вы правда так на меня злитесь или мне это только кажется?

Я вижу, что вы меня провоцируете. Я не злюсь, я недо­умеваю — вам же должно быть понятно. Мне скрывать-то нечего. У меня с журналистами очень точные взаимоотношения. Моя бабушка говорила: кому не нравится, могут отправиться.

Это вы сейчас про что?

Это я про все (улыбается).

Сейчас много говорят о Кавказе, особенно в связи с недавними терактами. Нет-нет, я не собираюсь спрашивать, что вы об этом думаете…

Я думаю то же самое, что думаете вы.

Я зашла в метро сразу после взрывов, оно было пустым. Я зашла в него на второй день, люди уже были, но их словно подменили — они уже не толкались, не избегали смотреть друг другу в глаза. Я думаю, что энергия случившегося должна как-то затронуть и искусство.

Нет. Я всю жизнь об этом пишу — о доброте, о милосердии, о человечности, о з-злобе и неправедности… И не только я. Что нужно написать? Конкретно песню о метро? Я не буду этим заниматься.

Интересно, почему мы так часто повторяем: «Возлюби ближнего своего», — и почти никто никого не любит?

Я просыпаюсь, я собираюсь на службу, слушаю радио, смотрю телевизор, и я не понимаю, кому это нужно — с утра меня доводить до криза. Огромное количество бед сегодня от демократии, которой мы не умеем пользоваться. Демократией нужно уметь пользоваться. Свободой слова нужно уметь пользоваться. Свободой печати нужно уметь пользоваться. Я не призываю к «не пущать», но определенные рамки должны существовать для того, чтобы люди жили спокойнее. Нервы не железные.

А если бы вам поручили поставить эти рамки, какие бы вы выбрали?

Это сложно. Потому что, как только мы говорим о цензуре, тут же возникает вопрос: кто ее будет творить? Очень сложно. Это внутреннее дело. Это дело совести человека. Это только мама и папа могут воспитать, больше никто. К сожалению, никаким законом мораль не восстановишь.

Все равно рамки для всех не поставишь. Кто-то попадет в них, как в капкан, а кто-то вырваться захочет.

Ну-у-у (усмехается)… Мы же понимаем, о чем речь. Речь о деньгах только, и ни о чем другом. Все беды человеческие от денег и дележа денежных знаков. К сожалению, людей, которые умеют справляться со своей гордыней денежной, очень мало. Людей, которые понимают, что бочку икры не сожрать, очень мало.

Ну, бочку-то сожрать.

За жизнь — да. А за обед — нет. За один обед.

Вот вы на меня накричали…

Я не накричал (смеется).

Как врач, вы должны понимать, что вы меня «загасили» в самом начале разговора.

Так я вас обратно «разгашу». И разговор пойдет в то русло, в которое он должен идти.

Позвольте мне самой «разгаситься» и русло выбирать самой. Можно?

Конечно, пожалуйста.

Вы звезда?

Нет…

А зачем вы на меня авторитетом давили?

Я — человек. Вы хотите со мной общаться? И я с вами общаюсь (смеется). Разве простые люди не так же разговаривают? А почему вы считаете, что вы, журналисты, должны тянуть нас туда, куда вы хотите? Я доктор-реаниматолог, я прожил много лет. И я пойду за разговором, но только до определенного момента. До того момента, пока ваши вопросы не будут идти вразрез с моей совестью и с моими принципами.

Почему люди убивают?

(Молчит. Вздыхает.) По совершенно разным причинам. В любом случае мы упремся в экономику. Ну по-любому… Либо они называются солдатами и убивают по приказу своих властителей, которые делят интересы. Нет, не хочу солдат называть убийцами, я их очень люблю… многих… Но у них работа такая… Кстати, у меня будет такое стихотворение, я все его пишу, пишу, но никак не могу закончить: «Я тридцать лет служил в тюрьме центральной, и зря Хрущев меня отправил на покой, ведь меру высшую защиты социальной я исполнял недрогнувшей рукой. Не раз меня ночами поднимали, не раз по зорьке шел я в коридор, великий вождь страны товарищ Сталин со мною вел неспешный разговор…» То есть рабочий человек, у нас его все называют убийцей, палачом! А их было шесть-восемь на страну, и кто-то должен был заниматься этим делом, не все были Вавиловы…

Что навеяло?

Какой-то фильм, какие-то разговоры.

Как вы пишете? Пальцы сами или голова?

По-разному… Иногда пальцы сами, иногда думаю, иногда не думаю, иногда мучаюсь… Почему убивают? Все равно мы уйдем в материальное. Кто-то убивает потому, что хочет заработать. Деньги. Это работа. Кто-то убивает потому, что позавидовал. Кто-то — потому что его послали. Но даже если по религиозным убеждениям, все равно в финансы закинемся. Будь то убийство на войне или убийство бабушки-процентщицы…

А где экономический лимит? Вы ведь тоже человек небедный, хотя и заработали все сами.

Только горлом. Более того, хочу заработать еще, еще и еще.

Когда будет «хватит»?

Я знаю свой потолок (усмехается).

А хочется?

Да, хочется. Хочется виллу где-нибудь на берегу полинезийского заливчика и самолетик еще личный, чтоб на нем летать туда в субботу, воскресенье, пятницу. Но мне этого не сделать. Ну никак! У меня не может быть таких гонораров, чтобы я купил за двадцать пять миллионов долларов виллу. И в обозримом будущем быть не может. Я работаю тридцать лет. Пол Маккартни работает Полом Маккартни пятьдесят лет. Говорят: «Вот вы, богатые…» А я говорю: «Послушайте меня внимательно: я, по сравнению с Васей Ивановым, обеспеченный очень человек. Но по сравнению с любым чуваком, живущим внутри Бульварного кольца, я практически нищий».

Расскажите про них (показываю в угол).

(Насмешливо.) Я — волк.

Ну почему у всех мужчин так? Кого ни спроси, с каким животным вы себя ассоциируете, сразу: «Я — волк, одинокий волк».

Ну, послушайте… Если б я не был врачом и музыкантом, я б наверняка был директором зоопарка. Я хотел быть
зоологом. В детстве я не мечтал быть космонавтом или летчиком. Я зверей знаю, как свою гитару.

Каких?

Всех. Я ненавижу только двух представителей животного мира — комаров и тараканов. Все остальные вызывают у меня уважение, чувства и так далее. Так вот, волк, о котором я начал писать сто пятьдесят тысяч лет назад, для меня не только животное, я его за определенные качества очень люблю. Все, что о нем говорят, мне глубоко неприятно. Потому что это не так.

А вы встречали волка где-нибудь в степи, невооруженный? Знаете ли, страшно…

Нет, с волком в степи не встречался… Я уверен, что неприятно. Так это если вы с любым зверем встретитесь невооруженный, даже с шимпанзе с вот такими зубами, ну поверьте, приятного мало. С мартышкой — тоже невесело. Зверей надо любить, уважать и понимать, тогда есть шанс с ними договориться. Лошади, между прочим, и собаки — абсолютные друзья человека. Два всего друга у человека. Два.

Кошечки тоже.

Кошка — игрушка человеческая и… Вот это и называется провокацией. Мы оба понимаем, о чем говорим, но вы упираетесь рогом.

Это чтобы не вышел ваш монолог… Так волк-одиночка?

Есть и медведи-шатуны. Так и с волками бывает. Но вообще волки стайные.

А вы стайный?

Я всегда говорю о том, что я могу ходить в стае, если она меня устраивает.

Вашу бригаду «скорой помощи» можно было сравнить со стаей?

Стая врачей «скорой помощи»? (Смеется). Конечно. Так же, как стая журналистов. У меня бабушка всю жизнь корректором отработала в газете, я с шести лет гранки правил, поэтому у меня орфографическая ошибка всего одна за всю мою жизнь.

Какая?

Ну-ка, произнесите по слогам «церемониймейстер».

Це-ре-мо-ни-мей-стер.

Первое «й» пропустили! И я тоже.

Нет, не пропустила (вру).

А вот я пропустил… Когда я работал на «скорой», у меня была классная подстанция. Коллектив сумасшедший!

Можете вспомнить случай, когда бригада повела себя как стая? Может, вы дружно кого-то спасли?

Я не буду рассказывать о том, кого мы спасли, это нескромно. Иногда спасали, иногда хоронили. У каждого доктора есть свое кладбище.

Где?

В душе. В душе… у каждого врача.

Места хватает?

Мне лично хватает.

Значит, вы не потому со «скорой» ушли, что там места не оставалось?

Я был хорошим доктором. Я в четвертом поколении доктор. Мне бы никто не позволил быть плохим врачом. Нет, это надо быть Йозефом Менгеле и работать в Освенциме, чтобы места не хватило. А в основном твое кладбище заключается в том, что ты просто не смог, не в силах был спасти… Так вот, стайный характер моей подстанции проявился в том, что иногда нам переставали выдавать лекарства, и мы ездили на линию с глюкозой, физраствором и анальгином.

И как вы переживали трагедии?

Я болел после детей. После тяжелых вызовов к детям. Я «взрослый» доктор, но иногда мы попадали к детям… Я приезжал, а ребенок упал в пролет. Мама на секунду упустила его, когда гулять шли… И он упал в пролет… и погиб… Для меня это дико… для меня это жуть… Я оказывал помощь, все делал, но если я терял ребенка… После таких вызовов тяжело болел морально. И вообще все зависит ведь от кожи человеческой. От кожи…

У волков она, кажется, толстая.

Нет (вздыхает). Любое животное тон-ко-ко-же-е. Даже слон с вот такой шкурой. Особенно когда дело касается инстинктов. А если у тебя еще головной мозг развит, тем более.

Тогда расскажите про одиночество, раз уж вы выбрали для себя такой тотем.

Да, я могу вам сказать: чем более человек популярен, тем он более одинок, вне всякого сомнения.

Да, если вы так нападать при встрече будете…

Я на вас не нападал…

Вам так кажется. А может быть, к вам пришел тонкокожий человек…

Ну, посмотрите мне в глаза. Вы же видите? Вы отличаете нападение от нападения… Просто я всегда люблю определенные… ну, правильные какие-то акценты… Я глубоко уважаю журналистов. Вернее, журналистику. Так будет точнее. И я прекрасно понимаю, что это и мой путь — через журналиста выйти к людям. Я заинтересован в этом ничуть не меньше, чем редактор, который хочет тиража и денег… Мне нужно три минуты — дальше я все про человека вижу. Но сначала я должен выстроить отношения. Не как звезда — звезда в нашей стране была одна.

Любовь Орлова — я читала эти ваши слова. А вы — артист.

И желательно, чтобы писался с большой буквы: «По улице шел Артист Розенбаум». Этого бы очень хотелось, если я этого заслуживаю. Хотелось бы этого заслуживать. Все время быть при народе, все время делать лицо, актер ты или не актер, с понтами или без, и даже если ты простой человек без понтов, как я, например…Честно. Это так!

Я все время вас сбиваю с разговора про одинокого волка.

Я и говорю — чем больше тебя любят, тем больше хочется забиться в берлогу. Я люблю находиться в комнате один. Я люблю телевизор смотреть один. Я люблю находиться один недолго, но это постоянно нужно, я подпитываюсь в одиночестве. Кто-то подпитывается от народа, на сцене… а я… Может, и я тоже, но трансформирую свою энергию я в одиночестве.

Вы позитивный?

Мне кажется, да. Я позитивно настраиваю людей. Всю жизнь я получаю отзывы, очные и заочные, и многие говорят, что я им помогаю. Конечно, я не ангел (смеется). Но все равно я думаю, когда приду на Страшный суд, главный скажет: «Ну что? Будем смотреть?» А я отвечу: «А что смотреть? Я все свои минусы знаю. 30 мая 1969 года». — «Правильно». — «И 22 октября 1993 года». — «Согласен… А теперь давай смотреть плюсы». — «Плюсов я не помню». Да-да… В рай — не знаю, но в ад я точно не гожусь.

Есть такие маленькие минусы, которые складываются в большие.

И все же я не думаю, что их будет больше, чем плюсов.

Вы как-то панибратски с Богом общаетесь.

Я считаю, что это — высший разум. Я не знаю, кто это — седой старик или…

Или огненный шар…

Или лаборатория где-нибудь в научно-исследовательском институте созвездия двадцать первого лебедя… Я не знаю. Но я знаю, что высший разум существует и я разговариваю с ним нормально, не испытывая божественного трепета.

Разум или чувства тоже?

Чистый разум.

Как же он отделяет добро от зла?

Там не нужны эмоции. Там наверняка на каждого имеется папка — что ему делать, что он должен, какая его судьба…

А цель?

Познание мира.

Жизнь слишком коротка для того, чтобы всю ее потратить на познание. Вот я познаю ее к восьмидесяти годам, умру — и все. Мои познания никому не пригодятся.

Нет, вас отправят в другое место. Знаете, кого не отправляют? Молодых… Малолетних. Они уже достигли того уровня. Ранние смерти для нас, их близких, — жуть, а для них это счастье.

И это говорит врач, у которого на руках умирали дети. Или вы это придумали для самоуспокоения?

У меня умер младший брат, но… Это одно из моих собственных успокоений, вы абсолютно правы. Я еще придумал другое: что его просто посадили по 58−й статье, и он сейчас сидит без права переписки. Ну, мне так легче…

Вы будете меня править?

Я иногда очень резко разговариваю, и журналисты, желая показать, какой крутой у них собеседник Розенбаум, мою прямую речь в точности переносят на бумагу. Но там это выглядит совсем по-другому, потому что здесь мы разговариваем глаза в глаза. Так вот, явное доказательство того, что мы под Богом, — блатные мои песни и казачьи мои песни. Потому что в двадцать три года питерский еврей ну не мог написать песни, над которыми казаки плачут! Ну не мог мальчик двадцати трех лет написать «Гоп-стоп», «Зойку». Вот если бы ко мне сейчас пришел пацан какой-нибудь и принес эти песни, я б сказал: «Парень, здорово, классно! А где взял?» Не мог… не мог… Я когда надеваю военную форму, у меня меняется все — плечи, посадка головы, манера разговаривать. Да, я думаю, что в одной из жизней я совершенно точно был офицером. А в другой жизни был блатным. Двадцать два года. Четвертый курс. Кафедра токсикологии. Солнце. Весна скоро. Конец семестра. «Земеля, помнишь, как в тумане обрывались, собаки лаяли, хрумтели сапоги? Нас обняла тайга, медведи нас боялись, и филины кричали: “Давай, беги!” Земеля, помнишь, как хрипел я на подъеме и кровью харкал в серебристый снег? Когтями землю рвал. Ведь хрен догонят! Ведь я же не мужик, я вор в законе, я старый зек…» Мамой клянусь, сам написал.

А вы не боитесь подолгу в глаза смотреть?

Обожаю смотреть в глаза. Когда вот так разговаривают (отворачивается), мне неинтересно. Мне нечего скрывать.

Я не об этом. Я недавно смотрела выступление Доку Умарова на видео в интернете, и было мне неприятно.

А он не любит людей. А когда человек не любит людей, то с ним разговаривать не о чем. Я сразу это вижу. Он з-з-лой. Он злой человек, Доку Умаров. В злые глаза, да, смотреть тяжело. Но тогда со злыми глазами ты должен идти на войну. Впилиться в нее — и кто кого…

А больше всего вам нравится смотреть в глаза собакам.

Да. Обожаю. Я всегда с ними по-собачьи разговариваю.

Как это?

Рррр. Рррр… Рррррррррррррр.

Так у вас бультерьерчик?

Ррррр… Уавввв! Четырнадцать лет у меня был бультерьер. Рррр…Он умер… в две тысячи первом году. Игры у нас с ним были… игры были серьезные… но мы не переступали черты.

Вы в нем были уверены?

На четыреста процентов. На пятьсот процентов. Хотя он мне откусил фалангу пальца, но я просто знаю, что он не виноват ни в чем.

Последний вопрос…

Крайний. На войне не швыряются такими словами. Последний вопрос я хочу, чтоб вы задали, когда вам лет сто двадцать будет.

Хорошо, крайний вопрос. Вы поставили обществу диагноз — шизофрения…

Это было в начале девяностых.

Поставьте диагноз нынешнему.

Не могу… Потому что шизофрения — это вечный диагноз (смеется). Если уж обществу поставлен диагноз шизофрения, то он никуда не девается. Просто это заболевание может быть в состоянии ремиссии и обострения.

Сейчас у нас обострение?

Ну, мне кажется, что ремиссия у нас закончилась. Сейчас такое легонькое обострение присутствует. Не могу сказать, какой степени тяжести, но присутствует.

Но общество — это и вы, и я. Мы с вами — шизофреники?

Как часть общества… Но в мозгу всегда есть здоровые клетки и больные. Будем все-таки думать, что мы — здоровые.

• Культура,
• Интервью,
• Александр Розенбаум    http://expert.ru/
  

Артист Розенбаум идет на войну

Я в питерском офисе Александра Розенбаума, в его кабинете. Самого его еще нет, но будет с минуты на минуту. В моем блокноте список вопросов. В углу — чучела волка, волчицы и лисы. Блокнот мне уже не нужен — стоя в углу, меняю старые вопросы на новые. Как только он войдет, сразу спрошу про чучела. Звук шагов. Входит Александр Яковлевич. Обмениваемся взглядами. Настораживаемся

Я прочла немало интервью с вами, и все журналисты были очень любезны. Вы мне позволите быть не столь любезной?

Я не прошу любезностей, я прошу уважения и отсутствия воп­росов «А что у вас за перстень?». (Я невольно бросаю взгляд на его перстень.) Если все это будет отсутствовать, то милости просим.

Вы охотник?

Да, я очень люблю охоту. Но после Афганистана я больше не стреляю в боровую дичь. Могу застрелить кабана или водоплавающих.

А что случилось в Афганистане?

Я много видел смертей.

Ну… это же человеческие…

А этого достаточно для того, чтобы перестать отнимать жизнь у животного мира…

Странно.

Это вам странно, а многим людям, пережившим что-то на войне, это не странно.

Я знаю немало бывших военных, которые наоборот…

Стали еще больше?.. Бывает такое. Бывает, вне всякого сомнения. Но у меня наоборот.

Потому что человек уже переступил свой барьер…

Переступил… Переступил… Но человек либо возвращается к этому барьеру, либо идет дальше, уходит от этого барьера — в другую сторону.

Последняя песня, которую вы написали, была о чем?

Говорят, что ночью кошки серы.

Это о кошках или о серых людях?

О людях… Не поймешь, кто ангел, а кто стерва… Я просто вырвал строчку. Это песня о людях, о жизни… Говорят, что ночью кошки любят во дворах назло уснувшим людям. Я не сплю уже почти полвека… С-ны н-назло мне н-носятся по ветру…

Какие вам сны снятся?

Разные бывают. Чаще всего снится война. Я не большой поклонник снов, я их каждый день не вижу…

Но вы же на войне не воевали.

Это вам кто сказал?

То есть вы держали в руках автомат?

Было ли у меня оружие? Было.

И вы стреляли?

Было.

Но вы врач.

Наташа, да?

Марина…

Марина, вопрос глупый. Потому что врачам, если приходится на войне попадать в определенные ситуации, военным врачам и вообще любым людям с оружием… если в вас стреляют, вы будете отстреливаться. Или вы пойдете на заклание?! Или убежите с поля боя?! Вы стреляли? Д-да, стрелял! Потому что приходилось. Потому что у меня уже тогда жанр был такой — на одном плече гитара, а на другом оружие.

У нас, среди журналистов, тоже есть люди, которые любят надевать военную форму.

Я — полковник! Медицинской службы. Запаса. Военно-морских сил! Кадровый полковник запаса! Если вас это интересует…

Я просто думаю, это совершенно разные вещи — лечить и стрелять. Меня всегда удивляла вот эта ваша строчка: «Лечить — так лечить, стрелять — так стрелять»…

Конечно, потому что все нужно делать честно и до конца. Если ты взялась лечить — ты лечи. Взялась делать журналистскую работу — делай ее по-честному. А тем более, если вы находитесь на войне, да еще без линии фронта… Понимаете, что такое война без линии фронта?

Вы правда так на меня злитесь или мне это только кажется?

Я вижу, что вы меня провоцируете. Я не злюсь, я недо­умеваю — вам же должно быть понятно. Мне скрывать-то нечего. У меня с журналистами очень точные взаимоотношения. Моя бабушка говорила: кому не нравится, могут отправиться.

Это вы сейчас про что?

Это я про все (улыбается).

Сейчас много говорят о Кавказе, особенно в связи с недавними терактами. Нет-нет, я не собираюсь спрашивать, что вы об этом думаете…

Я думаю то же самое, что думаете вы.

Я зашла в метро сразу после взрывов, оно было пустым. Я зашла в него на второй день, люди уже были, но их словно подменили — они уже не толкались, не избегали смотреть друг другу в глаза. Я думаю, что энергия случившегося должна как-то затронуть и искусство.

Нет. Я всю жизнь об этом пишу — о доброте, о милосердии, о человечности, о з-злобе и неправедности… И не только я. Что нужно написать? Конкретно песню о метро? Я не буду этим заниматься.

Интересно, почему мы так часто повторяем: «Возлюби ближнего своего», — и почти никто никого не любит?

Я просыпаюсь, я собираюсь на службу, слушаю радио, смотрю телевизор, и я не понимаю, кому это нужно — с утра меня доводить до криза. Огромное количество бед сегодня от демократии, которой мы не умеем пользоваться. Демократией нужно уметь пользоваться. Свободой слова нужно уметь пользоваться. Свободой печати нужно уметь пользоваться. Я не призываю к «не пущать», но определенные рамки должны существовать для того, чтобы люди жили спокойнее. Нервы не железные.

А если бы вам поручили поставить эти рамки, какие бы вы выбрали?

Это сложно. Потому что, как только мы говорим о цензуре, тут же возникает вопрос: кто ее будет творить? Очень сложно. Это внутреннее дело. Это дело совести человека. Это только мама и папа могут воспитать, больше никто. К сожалению, никаким законом мораль не восстановишь.

Все равно рамки для всех не поставишь. Кто-то попадет в них, как в капкан, а кто-то вырваться захочет.

Ну-у-у (усмехается)… Мы же понимаем, о чем речь. Речь о деньгах только, и ни о чем другом. Все беды человеческие от денег и дележа денежных знаков. К сожалению, людей, которые умеют справляться со своей гордыней денежной, очень мало. Людей, которые понимают, что бочку икры не сожрать, очень мало.

Ну, бочку-то сожрать.

За жизнь — да. А за обед — нет. За один обед.

Вот вы на меня накричали…

Я не накричал (смеется).

Как врач, вы должны понимать, что вы меня «загасили» в самом начале разговора.

Так я вас обратно «разгашу». И разговор пойдет в то русло, в которое он должен идти.

Позвольте мне самой «разгаситься» и русло выбирать самой. Можно?

Конечно, пожалуйста.

Вы звезда?

Нет…

А зачем вы на меня авторитетом давили?

Я — человек. Вы хотите со мной общаться? И я с вами общаюсь (смеется). Разве простые люди не так же разговаривают? А почему вы считаете, что вы, журналисты, должны тянуть нас туда, куда вы хотите? Я доктор-реаниматолог, я прожил много лет. И я пойду за разговором, но только до определенного момента. До того момента, пока ваши вопросы не будут идти вразрез с моей совестью и с моими принципами.

Почему люди убивают?

(Молчит. Вздыхает.) По совершенно разным причинам. В любом случае мы упремся в экономику. Ну по-любому… Либо они называются солдатами и убивают по приказу своих властителей, которые делят интересы. Нет, не хочу солдат называть убийцами, я их очень люблю… многих… Но у них работа такая… Кстати, у меня будет такое стихотворение, я все его пишу, пишу, но никак не могу закончить: «Я тридцать лет служил в тюрьме центральной, и зря Хрущев меня отправил на покой, ведь меру высшую защиты социальной я исполнял недрогнувшей рукой. Не раз меня ночами поднимали, не раз по зорьке шел я в коридор, великий вождь страны товарищ Сталин со мною вел неспешный разговор…» То есть рабочий человек, у нас его все называют убийцей, палачом! А их было шесть-восемь на страну, и кто-то должен был заниматься этим делом, не все были Вавиловы…

Что навеяло?

Какой-то фильм, какие-то разговоры.

Как вы пишете? Пальцы сами или голова?

По-разному… Иногда пальцы сами, иногда думаю, иногда не думаю, иногда мучаюсь… Почему убивают? Все равно мы уйдем в материальное. Кто-то убивает потому, что хочет заработать. Деньги. Это работа. Кто-то убивает потому, что позавидовал. Кто-то — потому что его послали. Но даже если по религиозным убеждениям, все равно в финансы закинемся. Будь то убийство на войне или убийство бабушки-процентщицы…

А где экономический лимит? Вы ведь тоже человек небедный, хотя и заработали все сами.

Только горлом. Более того, хочу заработать еще, еще и еще.

Когда будет «хватит»?

Я знаю свой потолок (усмехается).

А хочется?

Да, хочется. Хочется виллу где-нибудь на берегу полинезийского заливчика и самолетик еще личный, чтоб на нем летать туда в субботу, воскресенье, пятницу. Но мне этого не сделать. Ну никак! У меня не может быть таких гонораров, чтобы я купил за двадцать пять миллионов долларов виллу. И в обозримом будущем быть не может. Я работаю тридцать лет. Пол Маккартни работает Полом Маккартни пятьдесят лет. Говорят: «Вот вы, богатые…» А я говорю: «Послушайте меня внимательно: я, по сравнению с Васей Ивановым, обеспеченный очень человек. Но по сравнению с любым чуваком, живущим внутри Бульварного кольца, я практически нищий».

Расскажите про них (показываю в угол).

(Насмешливо.) Я — волк.

Ну почему у всех мужчин так? Кого ни спроси, с каким животным вы себя ассоциируете, сразу: «Я — волк, одинокий волк».

Ну, послушайте… Если б я не был врачом и музыкантом, я б наверняка был директором зоопарка. Я хотел быть
зоологом. В детстве я не мечтал быть космонавтом или летчиком. Я зверей знаю, как свою гитару.

Каких?

Всех. Я ненавижу только двух представителей животного мира — комаров и тараканов. Все остальные вызывают у меня уважение, чувства и так далее. Так вот, волк, о котором я начал писать сто пятьдесят тысяч лет назад, для меня не только животное, я его за определенные качества очень люблю. Все, что о нем говорят, мне глубоко неприятно. Потому что это не так.

А вы встречали волка где-нибудь в степи, невооруженный? Знаете ли, страшно…

Нет, с волком в степи не встречался… Я уверен, что неприятно. Так это если вы с любым зверем встретитесь невооруженный, даже с шимпанзе с вот такими зубами, ну поверьте, приятного мало. С мартышкой — тоже невесело. Зверей надо любить, уважать и понимать, тогда есть шанс с ними договориться. Лошади, между прочим, и собаки — абсолютные друзья человека. Два всего друга у человека. Два.

Кошечки тоже.

Кошка — игрушка человеческая и… Вот это и называется провокацией. Мы оба понимаем, о чем говорим, но вы упираетесь рогом.

Это чтобы не вышел ваш монолог… Так волк-одиночка?

Есть и медведи-шатуны. Так и с волками бывает. Но вообще волки стайные.

А вы стайный?

Я всегда говорю о том, что я могу ходить в стае, если она меня устраивает.

Вашу бригаду «скорой помощи» можно было сравнить со стаей?

Стая врачей «скорой помощи»? (Смеется). Конечно. Так же, как стая журналистов. У меня бабушка всю жизнь корректором отработала в газете, я с шести лет гранки правил, поэтому у меня орфографическая ошибка всего одна за всю мою жизнь.

Какая?

Ну-ка, произнесите по слогам «церемониймейстер».

Це-ре-мо-ни-мей-стер.

Первое «й» пропустили! И я тоже.

Нет, не пропустила (вру).

А вот я пропустил… Когда я работал на «скорой», у меня была классная подстанция. Коллектив сумасшедший!

Можете вспомнить случай, когда бригада повела себя как стая? Может, вы дружно кого-то спасли?

Я не буду рассказывать о том, кого мы спасли, это нескромно. Иногда спасали, иногда хоронили. У каждого доктора есть свое кладбище.

Где?

В душе. В душе… у каждого врача.

Места хватает?

Мне лично хватает.

Значит, вы не потому со «скорой» ушли, что там места не оставалось?

Я был хорошим доктором. Я в четвертом поколении доктор. Мне бы никто не позволил быть плохим врачом. Нет, это надо быть Йозефом Менгеле и работать в Освенциме, чтобы места не хватило. А в основном твое кладбище заключается в том, что ты просто не смог, не в силах был спасти… Так вот, стайный характер моей подстанции проявился в том, что иногда нам переставали выдавать лекарства, и мы ездили на линию с глюкозой, физраствором и анальгином.

И как вы переживали трагедии?

Я болел после детей. После тяжелых вызовов к детям. Я «взрослый» доктор, но иногда мы попадали к детям… Я приезжал, а ребенок упал в пролет. Мама на секунду упустила его, когда гулять шли… И он упал в пролет… и погиб… Для меня это дико… для меня это жуть… Я оказывал помощь, все делал, но если я терял ребенка… После таких вызовов тяжело болел морально. И вообще все зависит ведь от кожи человеческой. От кожи…

У волков она, кажется, толстая.

Нет (вздыхает). Любое животное тон-ко-ко-же-е. Даже слон с вот такой шкурой. Особенно когда дело касается инстинктов. А если у тебя еще головной мозг развит, тем более.

Тогда расскажите про одиночество, раз уж вы выбрали для себя такой тотем.

Да, я могу вам сказать: чем более человек популярен, тем он более одинок, вне всякого сомнения.

Да, если вы так нападать при встрече будете…

Я на вас не нападал…

Вам так кажется. А может быть, к вам пришел тонкокожий человек…

Ну, посмотрите мне в глаза. Вы же видите? Вы отличаете нападение от нападения… Просто я всегда люблю определенные… ну, правильные какие-то акценты… Я глубоко уважаю журналистов. Вернее, журналистику. Так будет точнее. И я прекрасно понимаю, что это и мой путь — через журналиста выйти к людям. Я заинтересован в этом ничуть не меньше, чем редактор, который хочет тиража и денег… Мне нужно три минуты — дальше я все про человека вижу. Но сначала я должен выстроить отношения. Не как звезда — звезда в нашей стране была одна.

Любовь Орлова — я читала эти ваши слова. А вы — артист.

И желательно, чтобы писался с большой буквы: «По улице шел Артист Розенбаум». Этого бы очень хотелось, если я этого заслуживаю. Хотелось бы этого заслуживать. Все время быть при народе, все время делать лицо, актер ты или не актер, с понтами или без, и даже если ты простой человек без понтов, как я, например…Честно. Это так!

Я все время вас сбиваю с разговора про одинокого волка.

Я и говорю — чем больше тебя любят, тем больше хочется забиться в берлогу. Я люблю находиться в комнате один. Я люблю телевизор смотреть один. Я люблю находиться один недолго, но это постоянно нужно, я подпитываюсь в одиночестве. Кто-то подпитывается от народа, на сцене… а я… Может, и я тоже, но трансформирую свою энергию я в одиночестве.

Вы позитивный?

Мне кажется, да. Я позитивно настраиваю людей. Всю жизнь я получаю отзывы, очные и заочные, и многие говорят, что я им помогаю. Конечно, я не ангел (смеется). Но все равно я думаю, когда приду на Страшный суд, главный скажет: «Ну что? Будем смотреть?» А я отвечу: «А что смотреть? Я все свои минусы знаю. 30 мая 1969 года». — «Правильно». — «И 22 октября 1993 года». — «Согласен… А теперь давай смотреть плюсы». — «Плюсов я не помню». Да-да… В рай — не знаю, но в ад я точно не гожусь.

Есть такие маленькие минусы, которые складываются в большие.

И все же я не думаю, что их будет больше, чем плюсов.

Вы как-то панибратски с Богом общаетесь.

Я считаю, что это — высший разум. Я не знаю, кто это — седой старик или…

Или огненный шар…

Или лаборатория где-нибудь в научно-исследовательском институте созвездия двадцать первого лебедя… Я не знаю. Но я знаю, что высший разум существует и я разговариваю с ним нормально, не испытывая божественного трепета.

Разум или чувства тоже?

Чистый разум.

Как же он отделяет добро от зла?

Там не нужны эмоции. Там наверняка на каждого имеется папка — что ему делать, что он должен, какая его судьба…

А цель?

Познание мира.

Жизнь слишком коротка для того, чтобы всю ее потратить на познание. Вот я познаю ее к восьмидесяти годам, умру — и все. Мои познания никому не пригодятся.

Нет, вас отправят в другое место. Знаете, кого не отправляют? Молодых… Малолетних. Они уже достигли того уровня. Ранние смерти для нас, их близких, — жуть, а для них это счастье.

И это говорит врач, у которого на руках умирали дети. Или вы это придумали для самоуспокоения?

У меня умер младший брат, но… Это одно из моих собственных успокоений, вы абсолютно правы. Я еще придумал другое: что его просто посадили по 58−й статье, и он сейчас сидит без права переписки. Ну, мне так легче…

Вы будете меня править?

Я иногда очень резко разговариваю, и журналисты, желая показать, какой крутой у них собеседник Розенбаум, мою прямую речь в точности переносят на бумагу. Но там это выглядит совсем по-другому, потому что здесь мы разговариваем глаза в глаза. Так вот, явное доказательство того, что мы под Богом, — блатные мои песни и казачьи мои песни. Потому что в двадцать три года питерский еврей ну не мог написать песни, над которыми казаки плачут! Ну не мог мальчик двадцати трех лет написать «Гоп-стоп», «Зойку». Вот если бы ко мне сейчас пришел пацан какой-нибудь и принес эти песни, я б сказал: «Парень, здорово, классно! А где взял?» Не мог… не мог… Я когда надеваю военную форму, у меня меняется все — плечи, посадка головы, манера разговаривать. Да, я думаю, что в одной из жизней я совершенно точно был офицером. А в другой жизни был блатным. Двадцать два года. Четвертый курс. Кафедра токсикологии. Солнце. Весна скоро. Конец семестра. «Земеля, помнишь, как в тумане обрывались, собаки лаяли, хрумтели сапоги? Нас обняла тайга, медведи нас боялись, и филины кричали: “Давай, беги!” Земеля, помнишь, как хрипел я на подъеме и кровью харкал в серебристый снег? Когтями землю рвал. Ведь хрен догонят! Ведь я же не мужик, я вор в законе, я старый зек…» Мамой клянусь, сам написал.

А вы не боитесь подолгу в глаза смотреть?

Обожаю смотреть в глаза. Когда вот так разговаривают (отворачивается), мне неинтересно. Мне нечего скрывать.

Я не об этом. Я недавно смотрела выступление Доку Умарова на видео в интернете, и было мне неприятно.

А он не любит людей. А когда человек не любит людей, то с ним разговаривать не о чем. Я сразу это вижу. Он з-з-лой. Он злой человек, Доку Умаров. В злые глаза, да, смотреть тяжело. Но тогда со злыми глазами ты должен идти на войну. Впилиться в нее — и кто кого…

А больше всего вам нравится смотреть в глаза собакам.

Да. Обожаю. Я всегда с ними по-собачьи разговариваю.

Как это?

Рррр. Рррр… Рррррррррррррр.

Так у вас бультерьерчик?

Ррррр… Уавввв! Четырнадцать лет у меня был бультерьер. Рррр…Он умер… в две тысячи первом году. Игры у нас с ним были… игры были серьезные… но мы не переступали черты.

Вы в нем были уверены?

На четыреста процентов. На пятьсот процентов. Хотя он мне откусил фалангу пальца, но я просто знаю, что он не виноват ни в чем.

Последний вопрос…

Крайний. На войне не швыряются такими словами. Последний вопрос я хочу, чтоб вы задали, когда вам лет сто двадцать будет.

Хорошо, крайний вопрос. Вы поставили обществу диагноз — шизофрения…

Это было в начале девяностых.

Поставьте диагноз нынешнему.

Не могу… Потому что шизофрения — это вечный диагноз (смеется). Если уж обществу поставлен диагноз шизофрения, то он никуда не девается. Просто это заболевание может быть в состоянии ремиссии и обострения.

Сейчас у нас обострение?

Ну, мне кажется, что ремиссия у нас закончилась. Сейчас такое легонькое обострение присутствует. Не могу сказать, какой степени тяжести, но присутствует.

Но общество — это и вы, и я. Мы с вами — шизофреники?

Как часть общества… Но в мозгу всегда есть здоровые клетки и больные. Будем все-таки думать, что мы — здоровые.

• Культура,
• Интервью,
• Александр Розенбаум    http://expert.ru/
  

Стоимость билетов   1 сектор - 1700,1500,1300 рублей

                                   2 сектор - 1700,1500,1300,1100 рублей

                                   3 сектор - 1500,1300,1200,1000 рублей

Стоимость билетов   1 сектор - 1700,1500,1300 рублей

                                   2 сектор - 1700,1500,1300,1100 рублей

                                   3 сектор - 1500,1300,1200,1000 рублей